Search
16 Август 2018
  • :
  • :

Дорога Смерти в Боливии: путь, на котором мертвых чуть меньше, чем живых

Боливийская Дорога смерти была закрыта десять лет тому назад—кажется, едущим вверх еще позволено ею пользоваться, но не поручусь. Теперь вниз—только на велосипеде. Вообще этот проселок был предназначен для того, чтобы с четырехкилометровых высот везти людей и грузы к высотам нулевым—из города Ла-Паса в городок Коройко. Убивала эта дорога, с точностью бухгалтера и неумолимостью маньяка, по 300 человек в год, начиная с середины 30-х, когда ее построили. Ла-Пас—город-пустыня: тут, на 4 километрах, только анемичная лама-гуанако прокормится, да и та будет ходить-качаться.

Ла-Пас, при этом—почти столица: тысячи тонн грузов и десятки тысяч людей должны сюда прибывать и отсюда убывать каждый день. Вот этот проселок и обслуживал город, собирая дорожный налог трупами. Сейчас по нему носятся мушиными роями только велосипедисты, но и они бьются—говорят, человек по 20 в год. Не удивительно: велик мне дали, к примеру, с действующими лишь иногда тормозами—по счастью, я грохнулся еще на асфальте, ДО съезда на проселок, чудом не разбив ни одну из трех своих камер. Вообще, это было, наверное, самое странное путешествие в моей жизни: проделать на велике путь, который обычно совершают на самолете—за считанные минуты из заоблачной стужи попасть в тропическую влажную жару. Пронзив пару раз облака; въехав в дождь не ПОД, а СКВОЗЬ грозовую тучу; промокнув под водопадом, который сотней метров выше был еще лишь туманом. Хотя это задним числом отмечаешь странности: при езде отмечаешь задницей только кочки, которых на 63-х километрах было ровным счетом 15 491-а—кто не верит, может пересчитать самолично. На старте—градусов 5 тепла, пронизывающий ветер, лежат озера синие в пыли горных плато. Группу нашу человек из 6 доставили сюда на микроавтобусе: я сразу съехал далеко в хвост—мало того, что тормозов больше не было, чем они были; вдобавок, их приторочили к рулю, а «Орленок», на котором я в 83-м последний раз катался, тормозил полуоборотом педалей назад. От начала и до конца ехали сквозь воду, так что я твердо теперь знаю: врут, будто у нее 3 агрегатных состояния—больше их, больше. Есть еще вода, льющаяся за шиворот; вода, проникающая в уши и ноздри; вода, впитывающаяся в подушечки пальцев; вода, которая скапливается в штанинах и тысяча разных других вод— они различаются степенью своей гнусности, одна мерзее другой, и, какую ни возьми, следующая будет много отвратительнее. Дорогой смерти оттого так лихо и едут: из адского холода в адскую жару сквозь дьявольскую мокрядь—если смерть разлучит вас со всем этим, оно будет только в радость. Дорога тряская и вечно петляет: ее строили взятые в плен во время войны Чако парагвайцы—вот уж отомстили так отомстили, урон живой силе противника 80 лет наносили и наносить продолжают. Где-то уже на подъезде к городу Коройко, в нижней трети дороги, полагается делать ритуальный снимок со вздыбленным велосипедом на краю пропасти, на скальном навесе. У дьявола, которого здесь бесперебойно кормят душами, наверное, есть тайное соглашение с туркомпаниями, такой себе пакт Молотова-Риббентропа: «Что сверзилось—то мое, но прочему обеспечу декоративную дымку!». Финал заезда прозаичен как любой другой финал: Коройко—большая деревня, жиреющая на туризме. Похороны здесь теперь редкость, но жизнерадостным Коройко не назвать. Хотя Дорога смерти стоит того, чтобы по ней скатиться—хотя бы чтоб взбодриться, чтоб мир заиграл красками: сквозь истошную местную зелень не всякий счастливо продирался, а тебе вот повезло… Ну, про Боливию еще много потом будет—она не только самое странное, но и самое красивое место на Земле.